Война Персидского разлива

Оцените материал
(0 голосов)

Женя никогда не пил один. Всегда находил достойную компанию. Делал это весело, красиво, не перебирая. Не раз говорил:

- Могу бросить, но зачем?

Любил жизнь. Ценил ее радости, а через невзгоды перешагивал, как через лужи на асфальте. Всегда был в форме, даже на утро после очередной встречи с друзьями. Излучал положительную энергию и ни с кем, кроме жены не ссорился. Оттого люди тянулись к нему. А он никого не отталкивал. Личные качества в свое время стали причиной назначения его, беспартийного, начальником Отдела капстроительства режимного предприятия, строящего атомные подводные лодки.

Руководителю объединения пришла идея – построить на крыше головного здания теплицы для выращивания овощей. Было это приколом или маскировкой против вражеских спутников, Женя не задумывался. Получил задание – с честью выполнил, да еще с опережением срока. С тех пор в его доме круглый год были парниковые помидоры и огурцы.

Альтернативе сидеть дома в выходные, снося ворчание жены, он предпочитал шабашку где-то за городом. Один из его друзей сумел подрядиться на ремонт усадьбы Репина. Деньги не ахти какие, зато природа, воздух и ларек неподалеку.

Дочь еще в медицинском познакомилась с Леней. На шестом курсе поженились. Зять и тесть подружились. Вместе строили дачу в Токсово. У Лени были хорошие руки. Будучи врачом хирургической специальности, он быстро осваивал плотницкое дело. Конечно, выдернуть упавшее дерево с корнем или вытащить голыми руками погнутый гвоздь-стопятидесятку из березовой доски, как тесть, не мог. Но работал с удовольствием и никогда не обижался на замечания. Ровно в два Женя бросал пилу. Спешил в местный ларек и возвращался с бутылкой портвейна к обеду…

Теперь же этот сильный человек с трудом передвигался по квартире, волоча правую ногу и согнув руку. Обширный инсульт нарушил память, речь, и многое другое. Лишь солнечное отношение к жизни осталось неизменным.

Шел восемьдесят седьмой год. Прилавки и витрины давно опустели. Благодаря горбачевской антиалкогольной компании запылились полки винных магазинов и появились карточки на сахар.

Леня продолжал работать урологом в городской больнице. Не ленился встать в шесть, чтобы еще до утренней конференции принять несколько левых пациентов. Таких становилось все больше. Стоянию в очередях и занесению пикантных жалоб в медицинскую карточку, они предпочитали Ленины услуги в кабинете на третьем этаже, куда можно подняться по черной лестнице, минуя вахтера.

Всего за пару лет семейство перебралось в старофондовскую квартиру на Петроградской. Запорожец-мыльницу Леня поменял на Жигуль-копеечку, подержанную, но в отличном состоянии. Еще в доме появились японский телевизор и видеомагнитофон с пятью кассетами в придачу.

По вечерам Леня с Наташей, уложив ребенка, смотрели западные фильмы, дублированные парнем, смешно говорящим в нос. Разрыв между зарубежной жизнью на экране, и серой питерской реальностью увеличивался с каждым днем. И сносить его становилось все тяжелее.

Утром Леня заходил в больничный морг – поменять кассеты. Именно в этом отделении больницы расцвела торговля видео и аудио аппаратурой. Там же была видеотека. В морге решались и другие проблемы: престижное место на кладбище, обмен квартиры, изучение иврита и английского, подбор жениха или невесты из хорошей еврейской семьи, получение вызова в Израиль.

То утро не обещало ничего необычного. Мокрый снег, туман. Грязный трамвай перегородил выезд со двора, фыркнув, хлопнул дверьми-гармошками и покатил дальше. По дороге в больницу машину пару раз занесло на серой жиже, раскисшего за ночь снега.  Было еще темно, а у кабинета уже притаилась троица левых больных.

После утренней конференции начмед пригласил к себе. Он нередко просил «взглянуть» или прооперировать своих. Но на этот раз хмурил брови и старался не смотреть в глаза.

- Ты, вот что, - начмед поерзал в кресле, - ты давай-ка кончай со своими  делами.

- С какими?

- С левыми пациентами.

- Да, Б-г с вами, какая урология без левых пациентов?! Не я это придумал и не вы. – Леня уже собирался припомнить начальнику, что часть «левых» приходят от него, но не решился.

- Если не образумишься, - посажу. Понял?

- Понял. Это все?

- Да. Иди работай. – начмед демонстративно поднял телефонную трубку и набрал номер.

Расстраивать Наташу не хотелось. Леня старался не тащить домой больничные проблемы. После ужина смотрели очередной штатский фильм. Там были солнце, наваксенные тачки, красивые виллы и шикарные девочки. Все надежно, комфортно, весело.

Утром Леня взял больничный. Побежал в контору на Кировском. Оформил сертификат на частную практику. Теперь обвинить его в незаконном врачевании за деньги было невозможно. А в каких рамках осуществляется частная практика – вопрос, но уже не статья.

Ничего не изменилось. Пациентов становилось все больше. Начмед продолжал «подкидывать» своих, но бесплатно. Так выяснилась истинная причина его угроз. Но неприятный осадок от разговора не проходил.

Страна медленно, но верно скатывалась в пучину перемен. Ввели хозрасчетный принцип в медицине. Районные поликлиники стали финансировать лечение своих больных. За каждого пациента больница получала конкретную сумму. Зарплата врачей сдельная. Сколько налечил, столько и получил. Через неделю исчезли плановые больные. Операционные сестры целыми днями курили и мыли кости своим коллегам. Пару хирургов ушли в запой, остальные начали кусать локти и жаловаться на судьбу. Хирургия заполнилась бомжами, алкоголиками и старухами, которых некому забрать домой.

Было такое же зябкое утро, когда начмед снова попросил Леню зайти.

- Начальник нервно крутил карандаш, заглядывая в глаза. А Леня, закинув, ногу на ногу, демонстративно рассматривал кабинет.

- На мое место хотел бы? – начмед отправил карандаш в металлический стакан.

- Не для меня. – ответил Леня прохладно.

- Давай-ка принимай нервное отделение. Заведующий в Израиль отвалил…

- Я уролог, - усмехнулся Леня, уже хотел предложить превратить нейрологию в урологическое, но вовремя остановился. Лучше оставаться единственным урологом в больнице. Никакой конкуренции. И вообще…

- Да, ладно тебе! – начмед махнул рукой. – Инсульт, радикулит, плексит, чего тут сложного? Трехмесячные курсы в ГИДУВе и ты – невропатолог.

- Нет. – ответил Леня, удивившись, что начмед не шутит.

- Жаль. Правда, жаль. – начмед открыл какие-то таблицы. – Слушай, больнице нужны пациенты...

- Не понял. – Леня вызывающе взглянул в глаза начальника.

- Все ты понял! Нужны плановые операции. Иначе нас закроют.

Леня удержался, чтобы не выпалить: «Давно пора».

- Клади кого хочешь, Питер, область, Кавказ, все что угодно. Оперируй, хоть каждый день, только давай больных.

- Вы же меня посадить хотели за «левых».

- Повторяю, клади, сколько хочешь, хоть кавказцев, хоть евреев, хоть китайцев. Мне нужны плановые операции. Понял?

- Да.

- Все. Иди работай.

Чувство удовлетворенной мести растворилось. Ноги сами понесли в морг – энергетический центр города. Там коллектив не унывал. Один из санитаров заявил, что перестройка ему по барабану. Людям свойственно умирать. А, прежде чем в гроб, надо помыть, одеть, причесать и напудрить. Другой санитар, ответственный за видеотеку, посмотрел на Леню укоризненно и буркнул:

- Чем в морге топтаться, дуй в ОВИР, пока есть возможность.

По дороге домой к Лене пришло озарение. Пропасть между осточертевшей реальностью и красивой мечтой на экране нужно перепрыгнуть. Оттолкнуться от зыбкой почвы, где сегодня поощряют то, за что вчера хотели посадить, и вперед – на ту сторону.

Идею отъезда Наташа приняла на удивление спокойно. А ее мама заявила:

- Твой муж далеко не дурак. Наверняка, подумал и знает, что делает. – И наконец, призналась тридцатилетней дочери, что сама является еврейкой по матери.

В энергетическом центре дали телефон. Женский голос назвал адрес где-то на Невском. В 21:00 якобы состоится подпольная лекция одного израильтянина. По рукам будет ходить блокнот, куда можно записать данные для вызова в Израиль.

- Но учтите, - голос в телефонной трубке зазвучал тише, - в квартиру могут ворваться гебешники. Тогда повяжут всех…

Леня позвонил. Открыла девица яркой еврейской внешности. Приветливо кивнула, проводила в большую комнату, где на стульях в ряд, сидели человек двадцать, в основном, молодежь. Перед картой Ближнего Востока басил огромный мужик с волосами в мелкую кучеряшку. Леня слышал иврит впервые. Переводила симпатичная брюнетка.

Лекция закончилась без эксцессов. Нужная запись осталась в маленьком блокноте. Всего через неделю вызов пришел заказным.

В тот же вечер позвонил Гена, свояк, и с несвойственной ему строгостью напомнил, что вызов подают в ОВИР, а не хранят в ящике стола.

Из энергетического центра пришло сообщение, что завтра утром в Петроградском ОВИРе выдадут пятнадцать бланков на выезд. Когда следующая партия и будет ли вообще, не известно.

В маленькой приемной Петроградского ОВИРа скучало человек восемь.

- Кто последний? – Леня окинул взглядом сидящих вдоль стены.

- А вам куда? – спросила полная женщина.

- В Израиль.

В очереди сдержанно хохотнули.

- Вам в капстраны, в эту дверь. – кивнул пожилой мужчина.

Приятная блондинка в майорских погонах взглянула с интересом.

- Заходите. Садитесь.

Леня расстегнул пальто и сел.

- Слушаю. – она нахмурила брови.

- Вот. – Леня положил на стол вызов.

- Паспорта, - майор демонстративно глубоко вздохнула.

Краснокожие документы легли на стол.

- Так. – ее взгляд устремился на пятый пункт, где написано то, что нужно для учебы и работы, но не для выезда в Израиль. – Почему я должна отпускать русских людей?

- Мой отец, покойный, был евреем. – Леня неуверенно кивнул.

- Метрика имеется?

Леня положил на стол заветный документ, который родители прятали от него аж до 12 лет. Милиционерша собрала документы и швырнула их Лене. Достала бланк и продемонстрировала:

- Заполните с двух сторон. Но прежде хочу вам что-то объяснить. Если заберете документы и уйдете, нашего разговора не было. Если заполните, я должна зарегистрировать входящий документ. По факту регистрации вы становитесь эмигрантом или отказником.

Так часто слышанное в больнице слово «отказник» казалось чем-то далеким и вдруг обрело реальность.

- Берите документы, подумайте. – майор чуть склонила голову на бок.

- Нет. Подаю. – сказал Леня и попытался улыбнуться.

- Идите за стол, там в коридоре. Заполняйте внимательно, без исправлений.

Леня сжал пальцами бесценную бумагу и встал. Он уже взялся за ручку двери, как услышал:

- Слушайте, чего вам не хватает?

- Дома. – Леня шагнул в коридор.

Леня постучал в дверь начмеда громче, обычного.

- Заходи, садись. С чем пожаловал? – начмед был в хорошем настроении с утра.

- Подал на выезд. Хотел, чтобы от меня, не через сплетни…

- Спасибо. – он с уважением взглянул Лене в лицо, потом в окно за которым виднелся унылый двор, заштрихованный дождем. – Молодец!

- Стараюсь. – Леня улыбнулся.

- Ну, а писать-то будешь?

- А надо?

- Зря ты так. Я вот тебе от всего сердца желаю удачи. Дело ведь нешуточное.

- Спасибо на добром слове. Пойду? Перевязки у меня.

- Сейчас пойдешь. – начмед положил на стол лист бумаги. – Чтобы все по-хорошему, - по собственному желанию, с сегодняшнего дня.

Леня размашистым подчерком написал заявление об увольнении. Начмед поспешил написать в уголке: «Разрешаю» и широко расписался.

- Не сердись. – начальник положил документ в папку. – Сам понимаешь…

- Счастливо оставаться. – Леня встал, и резко шагнул к двери. Жать руку не хотелось.

- Зря ты так. – услышал он закрывая дверь.

Энергетический центр помог толкнуть видеоаппаратуру и машину. Еще ребята дали телефон учителя иврита.

Преподавателем оказался белобрысый молодой человек по имени Миша. Он еще не был в подаче. Будучи студентом мединститута, тянул до получения корочек.

Освоение языка, не имеющего латинских корней, с написанием червячками справа налево не представлялось реальным. Но учитель, верил в успех.

Занимались у него дома, за обеденным столом. Учитель был строг, отчитывал за невыполнение домашнего задания и неявку на урок.

Мало-помалу, втянулись. Начали читать и даже писать короткие сочинения. Однажды Миша позвонил и велел явиться на урок по другому адресу.

- Моя квартира провалена. – сказал он, с утра черные волги под окном…

Пришлось ехать на другой конец города и объединиться с тамошней группой. С того дня с головой погрузились в учебу. И больше никогда не являлись на урок, не выполнив домашнее задание.

Однажды утром Леня нашел в почтовом ящике приглашение в ОВИР на собеседование.

Всезнающий Миша пояснил, что это формальность, но речь, кроме всего прочего, будет о родственниках в Израиле, приславших вызов.

Поскольку вызов был от несуществующей родственницы, пришлось обратиться к специалисту по легендам.

Мужчина средних лет, с длинными волосами вокруг блестящей лысины денег не взял. Расспросил о семье и родственниках. Обещал не тянуть. Действительно, уже на следующий день вручил лист, исписанный мелким почерком, велел знать назубок.

Рассказ оказался захватывающим. Отец, будучи в плену в Финляндии, якобы, батрачил на хуторе. Там сожительствовал с местной еврейкой, от которой родилась девочка. После войны ребенка привезли в Израиль. Теперь же сестра больна, нуждается в уходе и жаждет воссоединения семьи.

В назначенный час Леня постучал в знакомую дверь Петроградского ОВИРа.

- Входите. Садитесь. – майорша кивнула на стул, шлепнула картонной папкой и развязала на ней шнурок.

- К кому едете? – в ее голосе прозвучала ирония.

- К сестре. – Леня улыбнулся. Обоим стало ясно, что ломают комедию, но неясно для чего.

- К сестре? Понимаю. Кого оставляете здесь?

- Мать, брата…

- Ваша жена кого оставляет?

- Отца, мать, брата…

- Так это воссоединение или разъединение семей? Я хочу понять.

- Это воссоединение. – Леня кивнул для пущей важности.

- Воссоединение. Теперь давайте поговорим о вашей э…

- Сестре. – помог Леня.

- Любите ее?

- Очень.

- Как познакомились?

- Переписка.

- Покажите?

- В печке.

- Может фотографии?

- Там же.

- Не жалко?

- Очень.

- Сочувствую. Ну, рассказывайте. – она развела руками. – Что за сестра? Откуда в Израиле?

- Эту историю я слышал столько раз, что знаю наизусть…

- Давайте, - она вздохнула и поерзала на стуле, - только коротко.

- Коротко, я не подготовился. – Леня улыбнулся.

- Слушайте, не морочьте мне голову.

- Моя сестра, Хана, Ха-ноч-ка, была прижита финской еврейкой от моего отца, военнопленного батрака.

- Везде у вас свои найдутся. – проворчала она и перевернула страницу в папке. – Есть проблема. – она насладилась паузой.

- Я весь внимание. – Леня почувствовал холод в спине.

- Отец вашей жены – работник секретного предприятия.

- Он уже пять лет как парализован. Инвалид первой группы. С трудом помнит, как его зовут.

- Я говорила вам уже, шансов получить разрешение на выезд практически нет. Идите. Вам сообщат.

Не прошло и двух дней, как Женю, бывшего строителя подлодок, вызвали в Большой дом. Довольный таким вниманием к собственной персоне, он проковылял по коридору, открыл дверь и зашел в кабинет.

- А, Евгений Иванович! – коротко подстриженный молодой человек с черными густыми бровями указал на стул. – Садитесь. Как чувствуете себя.

- Плохо. Очень плохо. – Женя плюхнулся на стул и принялся растирать парализованную руку. – Внутри все слипается – разлипается, слипается – разлипается.

- Давно это у вас? – спросил напарник чернобрового и начал заполнять большую простынь быстрым почерком.

- Все время слипается и разлипается. Все время, все время, все время.

- Евгений Иваныч, где вы работали до получения инвалидности?

- В Алмазе, в Алмазе, в Алмазе. Теперь вот слипается – разлипается, слипается – разлипается.

- Какую должность занимали?

- Начальник ОКСа, начальник ОКСа, начальник ОКСа, – Женя хихикнул.

- Начальник Отдела капстроительства режимного предприятия, это серьезный пост. Чем занимались?

- Подлодки строили, подлодки, атомные.

- Нет. Чем вы, ваш отдел конкретно занимался?

- Помидоры выращивали.

- Та-ак. – Молодые люди переглянулись. – А поподробнее.

- Помидоры, красные, круглые, красные такие.

- А где выращивали, прямо в цеху.

- На крыше, на крыше, на крыше здания.

- Чернобровый указал взглядом на огромный бланк. Его товарищ принялся записывать.

- Евгений Иванович, как можно выращивать помидоры на крыше? Ветер грядки разметет.

- В теплицах, в теплицах, круглый год, для сотрудников и для начальства…

- Так, что еще?

- Никто слушать не хочет, а у меня рука как деревянная, а внутри все слипается - разлипается, слипается – разлипается.

Чернобровый вопросительно взглянул на коллегу, дескать, ну хватит с него? Тот указал на пустые графы в бланке и пожал плечами.

- Чем еще занимались по роду службы?

- Ремонтом.

- Так. Что конкретно ремонтировали? – чернобровый вздохнул.

- Дачу.

- Кому?

- Репину.

- Кто это?

- Художник, художник такой. Усадьба в Репино.

- Ясно. Хобби какое у вас?

- Ты болтун настоящий, болтун. – Женя визгливо захохотал, еще не зная, что в эти секунды решил судьбу целой семьи.

Прошло два с половиной месяца с момента подачи на выезд. Разрешения все не было. Леня утратил покой и сон. Подавшие после него уже отправились в Голландское посольство за визами.

На очередном уроке Миша, учитель сказал, взглянув на часы:

- Возможно, приедут канадцы.

- При чем здесь канадцы? – спросил Леня.

- По линии еврейской организации. Хотят посмотреть, как в Питере изучают иврит.

В конце урока в дверь позвонили. Бородатый мужик в шапочке с козырьком и дымчатых очках, принес запах незнакомого одеколона. Посланца сопровождали две девицы школьного возраста. Одна постоянно улыбалась, обнажая проволоку на зубах, другая жевала жвачку открытым ртом, периодически надувая ее.

Миша общался с гостями на английском. Леня сумел ответить на несколько вопросов, заданных бородатым на иврите. Не нужно было владеть языком, чтобы понять: канадской троице все происходящее здесь до лампочки.

- Плиз. – бородач указал на диван и прицелился огромным объективом фотоаппарата.

Ученики вместе с учителем присели на диван позировать.

- Еще пусть сообщат, что очень долго ждем разрешения на вызов. – успел сказать Леня, прежде чем сверкнула вспышка.

Помогли канадские эмиссары или нет, но уже через неделю разрешение на выезд было получено. Старофондовскую квартиру на Петроградской надлежало сдать государству, оплатив ее ремонт.

Работница ЖЭКа явилась вечером – оценивать фронт работ. Недавно отремонтированная квартира предстала во всей красе, сверкнув дорогим кафелем и гобеленами на стенах. Но дама не без удовольствия заявила:

- Чем больше вложено в ремонт, тем больше вам платить.

- Но это дикость! – Наташа всплеснула руками.

- Может, договоримся? – Леня понизил голос.

- Слушайте, а чего вам тут не хватало?! Люди в коммуналках всю жизнь, а вы… - Она заполнила пустоты в розовом бланке и объявила приговор:

- Тысяча шестьсот рублей.

Наташа вылетела на кухню от греха подальше.

- Вы закончили? – Леня почувствовал, как стучит в висках.

- Да! Закончила! – дама швырнула копию бланка на стол.

- Всего хорошего. – Леня указал на дверь.

Получение визы, отвальные и сам отъезд прошли как в тумане.

Израиль встретил теплым ветром, огромными пальмами, декабрьским ярким солнцем и двадцатиградусным морем, в котором почему-то никто не купался.

Десять дней жили в тель-авивской гостинице. Потом нашли съемную квартиру в пригороде. Три комнаты, двуспальная кровать и ключ от входной двери – все, что получила семья из трех человек.

Не успели опомниться, в дверь позвонили. Мужчина с пакетами в обеих руках извинился и попросил разрешения войти. Оказался питерцем. Приехал в семьдесят втором. Новых квартирантов увидел выходящими из такси.

- Вот, примите. – Он вручил Лене пакеты. – От всего сердца. Придет время, и вы поможете новичкам. – Развернулся и ушел.

Бутылка водки, несколько помидор, макароны, туалетная бумага и соль перекочевали на кафельный пол. Две кофейных чашки и тарелка нашлись в кухонном шкафу.

Подняли по второй за новоселье, когда в дверь снова позвонили. Пожилая женщина, заглянув внутрь, спросила:

- Можно? – Ее брови поползли вверх при виде пикника на полу. – А мне сказали: здесь семья репатриантов погибает…

- Это мы. – Физиономия Лени расплылась в нетрезвой улыбке.

- А, вы заходите. – Наташа хотела встать, но поняла, что сидя лучше держит равновесие.

- Я, я зайду в другой раз. До свидания. – Она успела прикрыть дверь, прежде чем снова «зазвенели бокалы».

Не успели закусить, в дверь снова позвонили. Шоколадного цвета парень в военной форме притащил стол, который ему как бы не нужен, а нам будет в самый раз.

- В ответ на «по глоточку?» неуверенно кивнул, отпил из чашки, зажмурился и чуть не потерял сознание.

Не прошло и пяти минут, как в дверь постучал и вошел располневший мужчина, представился земляком и сообщил, что в бомбоубежище хранит кое-какую мебелишку. Пришло время ее вытащить, а то управдом уже не раз делал замечание.

Бутылка еще не была допита. А квартира оказалась сносно меблированной.

Когда Леня и Наташа подтвердили в Израиле диплом врача и начали работать, возникла проблема с ребенком. Антона некому было встречать из школы, покормить, усадить за уроки. Какое-то время с этой функцией справлялся Брат Наташи – Гена. Но и он вскоре начал работать.

Сидению дома в одиночестве Антон предпочитал насыщенную уличную жизнь. Каждый вечер, родители отправлялись на поиски ребенка, опрашивая соседей, которые могли его видеть. Антон объявлялся набегавшийся, загорелый, с разодранными коленками и грязными руками, полный впечатлений и довольный собой.

Однажды Леня узнал от соседского мальчика, что дети микрорайона три раза в неделю посещают географический кружок. Причем Антон является его инициатором и руководителем. Виной тому телесериал «Дети капитана Гранта», прошедший по «тарелке». Занятия сводились к увлекательным и опасным путешествиям по берегам дурно пахнущей речушки. Дети отправлялись в поход с рюкзаками за спиной и биноклями на шее. Возвращались с мокрыми ногами и волосами, полными колючек.

На семейном совете решили: географический кружок распустить, перетащить в Израиль тещу с тестем, чтобы с ребенком помогли.

Родителей Наташи отпустили быстро. Женя, уже давно был признан выездным в связи с невменяемостью на почве инсульта. Валя ничем советскому строю не угрожала.

Поселились вшестером в маленькой трехкомнатной съемной квартире.

Оказалось, что Жене, кроме пособия на жизнь, положены всяческие льготы. Для этого необходимо подтвердить инвалидность. Невропатолог и семейный врач выдали свое заключение и заполнили нужные строки в многостраничном документе. Оставалось самое главное – комиссия института национального страхования.

Записались. Пришли. В коридоре скопилась длинная очередь. Люди терпеливо ждали, сидя на стульях, выстроенных рядами. Худая блондинка в тяжелых очках на огромном носу периодически высовывалась из двери, выкликая очередную фамилию.

Оценив ситуацию, Женя прибег к надежному способу, отработанному еще в Союзе. Ковыляя между рядов, начал излагать суть проблемы:

- Вот у меня все время слипается – разлипается, слипается – разлипается, слипается – разлипается. При этом начинал расчесывать парализованную руку.

- Папа, сядь и затихни! – прошипела Наташа.

- А чего ж, пусть походит. – Сказала Валентина тихо. – Больной человек.

- Уже через пять минут каждый был готов пропустить Женю впереди себя. А Женя нарезал круги в зале ожидания и воодушевленный обилием слушателей, раскрывал суть проблемы все громче и громче.

- Слушайте, - Суховатый старикан, вскочил навстречу высунувшейся блондинке, - да заберите вы его уже. Сил никаких.

Та быстро оценив ситуацию, махнула рукой, приглашая в кабинет.

Жене предложили стул перед столом, за которым сидела троица со строгими лицами. В центре располневшая дама с крашеными волосами, по бокам мужчина и носатая блондинка в очках. Стеклянная кружка с отпечатавшейся на ее краю помадой еще хранила остывший кофе с молоком в центре стола.

- Папа, они спрашивают, сам ли ты ходишь в туалет? – перевела Наташа.

- У меня слипается – разлипается, слипается – разлипается. – Женя опять стал расчесывать парализованную руку.

- Сам. – Перевела Наташа комиссии.

- Они спрашивают, можешь ли ты сам есть? – Наташа покачала головой.

- Я мало ем. Мало ем. Свинину не ем. Не ем. У меня слипается – разлипается…

- Папа, они спрашивают, можешь ли ты работать?

- Я не могу. – Женя захихикал. – У меня слипается – разлипается. Не могу.

- Пусть скажет, что он видит здесь. – Располневшая дама протянула Наташе изображение симметричной кляксы.

- Папа, они спрашивают, что это?

Женя взглянул на рисунок, потом на комиссию и заключил:

- Это х-ня. – И перестал чесать руку.

- Переведите. – мужчина из комиссии, поправил очки на носу.

- Не могу. – Наташа еле сдержалась, чтобы не расхохотаться.

- Почему? – полная дама нахмурила брови.

- Непереводимая игра слов.

- Мы слышали только одно слово. Как оно переводится? – спросила носатая блондинка.

- Не знаю. – Наташа развела руками.

Женя удивленно посмотрел на дочь и покачал головой.

- А что это? – Мужчина в очках протянул другую цветную кляксу на бумаге.

Женя взглянул на изображение без особой надежды и кивнул:

- Х-ня.

- Что, опять… - Мужчина в очках привстал.

- Х-ней тут занимаетесь, дураки, дураки, все. Я говорю, слипается – разлипается, слипается – разлипается.

- Перевод требуется. – мужчина в очках облокотился о стол.

- Ну, в общем, как бы это, он говорит, что вы здесь не делом занимаетесь… - Наташа окинула взглядом троицу.

Члены комиссии переглянулись.

- А чем? – спросила полная дама.

- Х-ней! – ответил Женя.

- Он что, понимает иврит? Э-эй? – Дама помахала Жене рукой как ребенку. – Э-эй. Иврит? Иврит? Э-эй.

- Дурра, даба! – Женя разочаровано отвернулся.

- Переведите. – Дама с надеждой посмотрела Наташе в глаза.

- Ивритом не владеет. – перевела та.

- Надо независимого переводчика сюда. – дама вздохнула.

Блондинка выскочила из кабинета и вскоре вернулась с пожилой женщиной в сером халате, наверное, уборщицей.

Женя охотно повторил свои впечатления от рисунков и от работы комиссии. Близкого к тексту перевода опять не получилось. Уходя, переводчица бросила Жене:

- Как вам не стыдно. Взрослый человек, а что себе позволяете.

Когда Наташа все же перевела сказанное, решение о подтверждении инвалидности было принято. Члены комиссии начали расписываться на множестве бумаг.

Женя, почуяв кульминацию, начал дергаться на стуле, расчесывать руку, потом встал и в одно мгновение расстегнул брюки.

- Я покажу, все слипается – разлипается, вот здесь!

Комиссия торопилась с оформлением, боясь демонстрации.

Женя устремился к столу, но упавшие брюки спасли комиссию.

- На год? – спросил мужчина в очках.

- На три! – прошипела полная дама, боясь поднять глаза на Женю.

- Почему на три? – удивилась носатая блондинка.

- Через три я уйду на пенсию…

Очередь негодовала и жаждала мести за получасовое ожидание. Но увидев Наташу, согнувшуюся от смеха, люди затихли, переглянулись. Кое-кто покрутил пальцем у виска, кое-кто сочувственно покачал головой.

Сверкнула молния. Громыхнуло совсем близко. У нескольких машин загудела сигнализация. Ветер завыл между домами. Капли дождя ударили в стекло. Пришла зима 1991.

По ящику транслировали инструкции службы тыла на случай ракетной атаки. Мало кто верил, что, так называемая, герметическая комната спасет жизнь ее обитателям во время газовой атаки. Но полиэтилен и липкая лента шли в торговых центрах на ура. Вместе с ними зачем-то расхватывали шланги и резиновые перчатки.

Участвовать в оборудовании «военной комнаты» для Валентины было делом почетным. Во-первых, можно демонстрировать полезность в доме, во-вторых, напоминает заклеивание окон на зиму, в-третьих, - повод в очередной раз прицепиться к зятю с вопросами. А выполнять работу, не вникая в ее смысл и необходимость привычно для советского человека.

Противогаз – тоже знакомая штуковина. В одном ряду с такими понятиями, как война, химическая атака и родная гражданская оборона. Родная, потому, что ее муж, Женя, когда-то был инструктором гражданской обороны или сокращенно ГрОб на своем предприятии. Часто призывался на учения. Возвращался ночью. Приносил в дом запах алкоголя и духов. Объяснял, что оба вещества используются для нейтрализации ОВ (отравляющих веществ). В ответ на причитания жены, называл ее: ПФ (поражающий фактор).

На пункте раздачи средств индивидуальной защиты скопилось много народу. Русскоязычные тихо стояли в длинной веренице. Коренные израильтяне, лезли без очереди, шумно огрызаясь на замечания. Расписывались, получали картонные коробки на ремне и двигались к сияющему солнечным светом выходу из мрачного ангара.

- Вот наглые, а! – Валентина сверкнула очками вслед располневшей особе.

- Мама, стой тихо, не выступай. – одернула Наташа. – Внутренний паспорт не забыла?

- Паспорт! Корочка полупрозрачная! Паспорт. Только приехали, на тебе – противогазы…

- Там не только противогазы, еще и шприцы с атропином. – вздохнула старушка рядом.

- Правильно Ленина мама говорила: «Куда, под пули?!». Куда?! Зачем! Чего не хватало? Квартира в центре, машина, дача. Ленинград – культурный город. А здесь что? Ты посмотри на них. Цыгане с Финляндского вокзала!

- Мама, тихо! Митинговать дома будешь. – Наташа подала девице в военной форме удостоверения личности всего семейства.

- Это все муж твой. Придумал… - Не унималась Валентина.

Картонные коробки заняли полбагажника. По рекомендации службы тыла противогазы надлежало открыть и проветрить от запаха резины. Но мысли о войне прогнало солнце, выглянувшее между туч. Посвежевшая зелень, радостно сверкнула в его лучах. Поехали в торговый центр.

Тележки израильтян как всегда были доверху нагружены овощами и фруктами. А русскоязычные кучковались в отделе консервов и макаронных изделий.

- Эх, сала бы. – Высокий человек с седыми усами покрутил в руке палку копченой колбасы. – Первое дело на войне. Завернешь в мокрую тряпку и холодильника не нужно.

- В Гомеле сало твое осталось. – Проворчала блондинка с ярко накрашенными губами.

- Надо брать консервы в металлических банках. – авторитетно заявил сухой старикашка. – Чтобы радиацией того, не загрязнило. А если электричества не будет можно хранить в унитазном бачке.

- А если воды не будет? – спросила Валентина.

- А у нас аквариум, пятьсот литров. Будем кипятить.

- Может, у вас и попугайчики на супчик? – усмехнулась Наташа.

- Не смейтесь, девушка. Вот увидите, начнется война, придет голод.

- Это верно. – Валентина семенила за тележкой наполненной продуктами. - Началась война. Продуктов не стало. Немцы в Саблино вошли. К нам в дом завалились. Сапогами наследили, дедушкин сахар отобрали. Потом вовсе нас выселили. Зато детей остатками горохового супа угощали. Ох, и вкусный был.

- Мама, слышала! Уже сто раз слышала эту историю. – Наташа открыла багажник. – Чем болтать, загружай лучше.

Ужинали вместе за столом в квадратной прихожей. Там не было окон, только двери, ведущие в туалет, ванную, и три комнаты. Спальня «предков» уже давно была превращена в герметичную комнату. На тумбочке расположились бутылки с водой, фонарик и радиоприемник, под кроватью – консервы и свечи.

Молодые были после ночного дежурства, потому скоро хлопнули дверью в свою комнату.

Вой сирены разорвал тишину. Он накатывал волнами и, казалось, усиливался.

Леня еще не успел открыть глаза, как Наташа толкнула в бок:

- Вставай! Началось!

Все еще казалось нереальным: и вой сирены, и это «вставай», и гром, и густой ливень.

- Быстрее! – Наташа ловким движением раскрыла картонные коробки, достала противогазы.

Вид голых, в противогазах, Лени и Наташи поверг в ступор все семейство.

Гена и Антон ловко напялили противогазы. Тесть потребовал не мешать спать, а Валентина глазами полными ужаса и восторга наблюдала, как молодые герметизируют дверь липкой лентой. Только закончив процедуру, они надели на себя, что было под рукой.

- Наверняка учебная, - покричал Гена в противогазе.

Но ухнул взрыв, за ним другой. Совсем не похоже на гром. Эти были тяжелыми, глубокими и встряхнули весь дом. Валентина опомнилась и быстро напялила противогаз.

Сели, прислушались. Леня включил радиоприемник. На армейской волне – джазовая музыка.

- Кранты. – прокомментировал Гена.

- Болтаешь много, болтаешь. – отозвался гордый Женя, оставшийся без противогаза.

- Внимание! – послышалось из радиоприемника. – Израиль подвергся ракетному обстрелу со стороны Ирака. Служба тыла предписывает всем жителям Израиля зайти в герметичные комнаты, надеть противогазы и загерметизироваться. Слушать дальнейшие распоряжении службы тыла.

- Жень, дай противогаз надену. – прогундосил Леня. – Может быть химическая атака.

-  Какая химическая атака. – Прохрипел Женя. – Дождь стеной, все смоет к чертям собачьим. Шли бы спать лучше.

- Мама, мама, - закричала Наташа, видя, как запотели стекла маминого противогаза.

Та, молча, кивнула и опрокинулась на тахту.

- Газы! – объявила Наташа и выхватила атропиновый шприц из коробки. – Мама, я сейчас.

- В шею коли. – усмехнулся Женя и повернулся на бок.

- Стой! – Леня остановил занесенную руку жены со шприцем.

Увидев, что мама задергала ногами, Наташа закричала:

- Мы умираем! Господи! За что?! Надо колоть! – Держа шприц, она не могла решить, кого уколоть первым. Антон для пущей верности спрятался за Гену. А тот, пока Леня успокаивал Наташу пощечинами по противогазу, открыл клапан на фильтре маминого фильтра. Та охнула и заплакала в противогаз.

- Жителям следующих районов разрешается снять противогаз. – известил радиоприемник.

Вторым прозвучал их город. Противогазы сняли, обнялись.

После разрешения службы тыла - покинуть герметическую комнату, разошлись по кроватям.

Так началась война в Персидском заливе.

***

Выехав на трассу, Леня удивился отсутствию пробки. Нажал кнопку радиоприемника, ожидая услышать сообщение о ядерной бомбардировке с полным уничтожением Ирака. Каково же было его разочарование: Министр обороны промямлил что-то вроде, мы ответим, когда придет время.

Леня добрался раньше времени. Девица в форме военной полиции с автоматом на плече, несмотря на пропуск на лобовом стекле, потребовала документы.

Когда они успели. Еще вчера ничего не было. – Леня притормозил около армейских шатровых палаток, оседлавших дорогу в медцентр.

На стоянке плотными рядами затаилась сотня металлических кроватей на колесиках. Подчиняясь командам пузатого мужчины в военной форме, несколько солдат поливали этот железный строй из шлангов.

В главном здании все выглядело обычно. Только прибавилось военных. Лишь тревога на лицах женщин и азартный блеск в глазах мужчин напоминали о войне.

В госпитальном корпусе срочно выписывали всех, кого можно. Люди спешили домой, складывая в сумки выписные документы. Вереница такси расхватывала столпившихся у входа бывших пациентов.

В хирургии Лене сообщили, что прикомандирован к отделению реанимации.

О том, что больница скопирована под землю Леня не знал, как и не знал о существовании лифтов, ведущих на этажи со знаком минус. Раздвижные двери ждали своей минуты за какими-то щитами и гипсовыми заглушками. И вот теперь сверкнули металлом и цветными кнопками.

Техника дыхательной аппаратуры звали Элиэзер, что-то вроде, «Б-г – помощь» в переводе. Белый халат не сходился на его животе. Седые волосы были зачесаны на блестящую лысину. Добрые глаза и румынский акцент делали его эдаким симпатягой. Говорили, он был здесь всегда. Прошел все войны и теракты. Все знал, ничему не удивлялся, всегда был спокоен. Работал, делал свое дело.

В то утро он отправился проверять дыхательные аппараты на минусовые этажи, взял Леню с собой.

Подземное царство состояло из отсеков, разграниченных занавесками. В каждом – врач и пара медсестер. Аппараты занимали целую комнату. Элиэзер разбудил их нажатием кнопки. Те зафыркали, зашипели и задвигали шлангами: вдох-выдох, вдох-выдох.

В стенах больницы сирена звучала отдаленно. Работа отвлекала от страшных мыслей. А само помещение дарило чувство безопасности.

Много раз завывала сирена в этот день. Много раз персонал надевал и снимал противогазы. Но раненых и пораженных так и не привезли.

- Сегодня они пристрелялись. – Габи, хирург, открыл моду ношения противогаза не в картонной коробке на боку, а прямо на шее. – Наши СМИ сообщили о точных попаданиях. Ночью запустят химию или ядерное оружие.

Этот прогноз из уст офицера-десантника прозвучал более чем убедительно.

Казалось, день никогда не кончится. Но пробило 20:00 конец смены. Впереди ночь, полная неизвестности и тревоги.

На дороге опять было свободно. Темнота пополам с холодным  дождем накрыла город.

Дома было тепло. Репортажи с мест падения ракет перемежались с оценками и прогнозами журналистов и экспертов. Леня поймал себя на мысли, что никогда еще не был так прикован к телевизору.

В вечерних новостях сообщили о вялом продвижении американских войск по территории Ирака. Сообщения об ответных действиях воинственного Израиля не последовало.

Сели ужинать. Салаты, и закуска в пластиковых баночках, мелкие соленые огурчики, салат из помидоров-огурцов, питы, ветчина, все как обычно.

Женя сидел в Лениной тельняшке и широко улыбался в предвкушении маленьких вечерних радостей.

- Чего в тельнике-то, Жень? – Леня отвинтил пробку и набулькал тестю полстакана водки.

- Война, ведь. – Женя опрокинул стакан, пока не отобрали.

- На работе как-то веселее. Меня в детскую реанимацию определили. – Наташа зачерпнула хумус кусочком питы и отправила в рот. – А дома страшно.

- Да, ладно. – Леня выпил свою рюмку и снова налил, тестю и себе. – Будет, что будет, и нечего паниковать зря.

- Приехали на свою голову! – всхлипнула Валя.

- Папа, тебе хватит. – Встрепенулась Наташа, но опоздала. – Здоровой рукой Женя донес до рта, не расплескав.

- Болтаешь много, болтаешь. – Женя выпил и поставил стакан так, чтобы удобнее было плеснуть в него еще.

- Все. Больше не дам. – Наташа потянулась за бутылкой.

- Ой, слушайте, – Леня подлил тестю и себе, – дайте человеку спокойно выпить его стакан. Не терроризируйте.

- Вот, Леня человек серьезный. – Женя поспешил осушить стакан, потянулся за огурцом. – А вы все – болтушки настоящие.

- Хватит тебе уже. Закусывай, давай и спать. – Наташа нахмурила брови. – Война. Нечего тут пьянку каждый день…

Не успел Леня поднести ко рту вилку с колбасой, в радиоприемнике послушался треск, воздух разорвала сирена. Семейство дружно упорхнуло в герметическую комнату.

- Папа, вставай, пошли. Ну, давай! – Причитала Наташа.

- Дураки вы все, дураки. Больные люди. Дураки настоящие. – протараторил Женя и визгливо захохотал.

Сирена еще накатывалась волнами на мокрое окно, а Наташа с трагической миной уже заклеивала дверные щели изолентой, герметично отделяя себя от родного отца, оставшегося там, один на один с газами и радиоактивным излучением.

- Противогазы уже были надеты, герметичность обеспечена, когда стихла сирена. Отдаленный взрыв чуть встряхнул оконное стекло.

- Ой. – Наташа захлюпала носом в противогазе.

Да уж, нос-то не вытрешь. – Подумал Леня и погладил сына по резиновым тесемкам на голове.

Среди районов, подвергшихся атаке, вновь прозвучал их город. Сидеть в противогазах, комнату безопасности не покидать. – приказал бодрый голос по радио.

Лицо вспотело, страшно чесался нос. Еще хотелось в туалет. Пользоваться, ведром на глазах тещи не хотелось. И так еще не отошла от картины голого зятя в противогазе. Наверняка, запомнит на всю оставшуюся.

Прогремел гром. Уже научились отличать: взрыв встряхивает атмосферу и сами кишки внутри, а гром звучит по-свойски, по-доброму.

Пауза в радиоприемнике затянулась. Дождь прекратился. За дверью послышался звук наполнения стакана. Что это не вода, никто не сомневался. Затем послышался довольный «кряк», хихиканье и стук вилки о тарелку. За ним опять – наполнение стакана, «кряк», хруст огурца и хихиканье, но уже громче.

- Газов нет. – Гена сдернул противогаз и встряхнул головой. – У нас живая канарейка снаружи.

- Эй, хватит сидеть там. Выходите, картоха стынет, лентяи настоящие. – раздался пьяный голос Жени снаружи.

- Папа, как тебе не стыдно. – выходя, Наташа, промокнула глаза салфеткой. – Почему ты набрался?

А Жене вовсе не было ни стыдно, ни обидно, он закатился своим визгливым смехом, расточая по квартире боевой дух несгибаемого тыла.

Прикованное к экранам телевизоров население по нескольку раз в день слушало разъяснения пресс-атташе по вопросам тыла. Его тонкие черты лица, наполовину скрытого огромными каплевидными очками, и приятный голос совсем не подходили к офицерским погонам. Между злым воем сирены, громом и разрывами ракет люди ждали его и только его: сообщит, разъяснит, успокоит. Всего за несколько дней этот человек стал самой популярной фигурой в стране. Дети желали, чтобы их отцы носили такие же очки, а женщины, даже весьма пожилые мечтали иметь от него ребенка. Похоже, под взглядом этой телезвезды тыл готов был воевать бесконечно и непременно победить.

Медицинский центр быстро «перестроился на войну». Люди работали посменно двенадцать через двенадцать. В столовке кормили бесплатно. Туда же приезжали эстрадные звезды с концертами. Пострадавших от обстрелов не было. Ракеты летели в густо населенный Тель-Авив, попадали в брошенные дома, взрывались на безлюдных улицах. Были и такие, что не взрывались, оставались лежать, эдакими чудовищами на асфальте.

Медперсонал работал вполсилы. Плановых операций не было. Срочных обращений в приемный покой стало меньше. Персонал сидел в отсеках и травил анекдоты или страшилки про ядерное оружие, что будет применено если не сегодня, то завтра, непременно.

Услышав сирену, коренные израильтяне исправно надевали противогазы. Русскоязычные неслись, обгоняя друг друга на крышу госпитального корпуса – смотреть попадание ракет.

Вскоре выяснилось, что противогаз - не только средство защиты, но и великолепное устройство для борьбы с бессонницей. Об этом свидетельствовал опыт кардиолога, обнаруженного в отсеке спящим в противогазе в обнимку с медсестрой, тоже спящей и тоже в противогазе. А то, что кроме противогазов на них не было надето больше ничего, он пояснил влиянием неадекватного дыхания на нервную систему. Многие поверили. Многие стали засыпать в противогазах, в надежде проснуться не в единственном числе.

Опять зарядил дождь. Впереди - беспокойная ночь в ожидании очередной сирены. Сели ужинать поздно. Картошка остыла, ветчина подсохла, сыр поднял крылышки. В битве с Наташей за «порцию для папы» Леня капитулировал. Вместо положенного стакана Женя получил лишь треть, на закуску – обещание вообще только в выходные, что прозвучало для неработающего инвалида, как приговор. Но разве угрозы сломают русского человека?! Он терпеливо ждал и верил, верил и ждал. Ел медленно, чтобы со стола не сгребли раньше времени. Просил добавки, хотя она ему поперек горла. Дело уже шло к чаю. Ракетной атаки все не было. С гримасой обиженного ребенка Женя поглядывал то на часы, то на дверь в защитную комнату, то на бутылку, в которой еще ого-го. Закрывая глаза, он представлял, как огромной пятерней ухватится за холодное горлышко, большим и указательным пальцами отвернет пробку и…

- Куда, куда?! – Женя вздрогнул, видя, как дочь собирает тарелки со стола.

Напряжение достигло предела. Он снова вздрогнул. Но это не был звук долгожданной сирены. Звонил телефон.

- Алло! Мишка, это ты? – Сан-Диего! - Наташа помахала Лене подойти. – А где Ритулик? Что?! Ясно! Все. Пока. Ничего не понимаю, - она положила трубку. – Мишка из Америки сообщает, что к нам летят ракеты.

- Вот, в Америку надо было, в Америку. – Завизжала Валентина. – Оне там, небось в бассейне плещутся. А мы здесь под бомбами!

- Дура, дура, дура, дура, настоящая. – Затараторил Женя. Надежды его не обманули. Транзистор на столе противно затрещал как прелюдия к протяжной сирене.

Семейство юркнуло в укрепленную комнату. В считанные секунды надели противогазы и «заклеились». Присев на тахту, Наташа обняла мать и разрыдалась.

- Ну, хватит рыдать в противогаз. Фильтр замокнет. Задохнешься. – Голос мужа прозвучал сквозь клапан как чужой, отдаленный, потому нес в себе особую силу убеждения.

- Надо было его силой затащить. – Наташа встряхнула кулачком в воздухе. – И противогаз на него – силой.

- Не дастся. – отозвался Гена.

- Не обижайте деда. – вступился Антон. – Он хороший.

- Нет. Нельзя. Нельзя так. Неужели вы не понимаете? Ну, мама?! – всхлипывала Наташа.

- О, господи! – ответила та.

Казалось, вечность прошла после сирены. Взрывов не слышно. За дверью – привычные звуки: «бульки» в стакан, «хряк» огурчика, вилка о тарелку.

Сообщения о снятии противогазов все не было. Вместо него из радиоприемника лился красивый блюз.

Под звуки того же блюза Женя сидел, развалясь. Здоровую ногу пристроил на стул жены. Наливал и пил, неторопясь, с кайфом. Потом закусывал и стучал вилкой по стакану в такт мелодии. Из кармана кофты достал начатую пачку сигарет и зажигалку, подаренные кем-то во дворе и, хотя был некурящим, закурил, выпустив струю дыма в потолок.

Прошло еще два часа, прежде чем женский голос из транзистора разрешил снять противогаз и разгерметизироваться.

Не найдя отца за столом, Наташа рванула на поиски. В туалете, шкафу, на кухне и на тротуаре под окном – не было.

- Тихо! – крикнула она домочадцам, приготавливающимся ко сну. – Слава Б-гу. – Пойдя в направлении своей комнаты, она нашла папу лежащим навзничь на их супружеском ложе.

- Папа, папа, - слезы подступили к горлу. Она погладила Женю по щетине на лице. – Папа, ты умер?

- Пошла на х… Пошла на х… Пошла на х… - протрещал он, как всегда, скороговоркой.

Страна привыкла к военным будням. По ящику начали передавать сатиру на военную тему. Радиослушатели заявляли в открытом эфире, что война объединила семьи, сблизила и помирила. Все благодаря защитным комнатам, сиренам и непрекращающемуся дождю.

За последнюю выходку и, особенно, окурок, затушенный в пирожное, Женя был лишен «фронтовых ста грамм». Однако не унывал. Более того, пребывал в прекрасном расположении духа и, к удивлению домочадцев, прав не качал и на судьбу не жаловался.

Леня с достойным восхищения терпением ежедневно выслушивал рассказ тестя о патофизиологии своей болезни: слипается и разлипается. Как клиницист где-то в глубине души Леня не мог не согласиться с подобной трактовкой. По просьбе супруги поинтересовался, зачем Женя выставляет свои мужские принадлежности навстречу солнцу светящему, в окно. Тот заверил, что таким образом аккумулирует живительную энергию.

Однажды в процессе очередного «клинического разбора» Леня спросил:

- Жень, ты что, вдетый?

На что тот визгливо расхохотался и ответил:

- Это нервы, нервы, слипается – разлипается, слипается – разлипается.

- Ничего не понимаю. – недоумевал Гена. – Каждый день поддатый. Откуда, каким образом? Денег у него нет и в магазин пойти не может. Прижал его, а он только хохочет, да посылает.

В тот вечер Наташа задержалась на работе. Леня, придя домой, выслушал в очередной раз сообщение Жени о проблемах слипания-разлипания в организме и жалобы тещи о восприятии ее мужем солнечной энергии через окно. Улучшив момент, он юркнул в свою спальню, где на шкафу стояла батарея из бутылок водки самых экзотических марок. Женя поджидал со стаканом в руке у туалета. Наверное, рассчитывал скрыться там от супруги. Однако увидев бутылку, расстроился. Парализованная часть его лица еще больше отвисла. В глазах угадывалось не просто разочарование, а целая трагедия.

Леня неуверенно набулькал тестю целый стакан. Тот нехотя отпил глоток и заключил:

- Говно.

- Зажрался, Жень? На коньяк хочешь перейти? Или виски может?.. – Леня оглянулся на дверь, грозящую появлением тещи.

- В другой раз. – прохрипел Женя и двинулся в свою комнату.

Леня попробовал напиток – вода.

Диагноз ясен. Женя пьет из моей коллекции. – Леня окинул взглядом бутылочный ряд. – Встать на стул и дотянуться? Не может. Клюкой сбрасывает бутылку на… Конечно, на подушку. – Леня посмотрел на не очень ровно лежащие на кровати две подушки. – Ясно. Пьет и наполняет водой. До этого момента все ясно. Но, минуточку, бутылку нужно вернуть на место. Каким образом?

За ужином, как обычно собрались все вместе. Саддам Хусейн в последнее время атаковал ровно в 21:00, вместо вечерних новостей. Это стало удобным и ему и нам. Женя сидел за столом с гримасой, выражающей абсолютное счастье.

- Лень, налей папе. – сказала Наташа. – Что мы не люди, что ли?

Леня увидел в глазах тестя тревогу.

- Пойдем-ка посмотрю, что ты там расчесал на спине. – Леня кивнул в сторону спальни.

Окрыленный тесть заковылял вслед за Леней.

- Ну, показывай. – сказал Леня намеренно громко.

- Женя скользнул глазами по бутылочному ряду. Потом указал клюкой на «Кеглевич», что на правом фланге. Леня, встав на цыпочки, ухватил бутылку за донышко и снял со шкафа.

Винтовая пробка хрустнула на резьбе. Прежде чем выпить, Женя посмотрел на часы. До атаки оставалось десять минут. Надежда блеснула в его глазах.

Ужин шел к завершению. Початая бутылка «Кеглевича» притаилась на столе. Часы показали 21:30. Сирена молчала. И радиоприемник, постоянно включенный на малой громкости, не трещал и не щелкал.

- Война что ли кончилась? – в голосе Жени прозвучала бида.

- Выпил, закусывай и давай баиньки! Нечего отсвечивать тут. – заявила Наташа.

- Видать, ракеты кончились. – Женя посмотрел на часы. Неужели наши не могут им еще подвезти?!

- Какие-такие наши? – Гена вытер губы салфеткой и встал из-за стола.

- Ну, наши, то есть ихние. – Женя с последней надеждой посмотрел на часы.

- Так, папа, все, давай! Чай будешь?

- Да-да, чаек, давайте выпьем. – очнулась теща.

- Не надо мне вашего чаю! Ничего не надо! Так вот спать пойду! – пригрозил Женя, но с места не сдвинулся.

Спасительный вой сирены заглушил шум электрического чайника. Женя победно хохотнул и прицелился взглядом на «Кеглевич».

- Давай, давай, брррысь! – здоровой рукой он махнул вслед устремившемуся в военную комнату семейству.

Бутылка была в форме плоской пирамиды. Водка вытекала из нее частыми мелкими «бульками». На столе еще оставались соленые огурчики и хлеб. Трапеза удалась.

В тот вечер в Тель-Авив прилетели восемь ракет. Куда-то угодили. Ничего не разрушили. Радиоприемник отпустил спать всего через пару часов. Наташа вновь обнаружила папу в своей постели. Правильно, его спальное место – в военной комнате, а там опять заклеились без него. Помогая тестю подняться, Леня уже не удивился, заметив полную бутылку «Кеглевич» на шкафу.

- Жень, я никому не скажу. Просто интересно, как ты - бутылки на место? – Леня оглянулся, опасаясь быть подслушанным коварной тещей.

- Это не я, не я, не я. – Хихикнул тот. – Водка распадается на газы и воду.

- И пробки сами отвинчиваются?

- Да. – Женя закатился хохотом.

По ящику сообщили, что иракская армия разгромлена, Саддам Хусейн скрывается, большая часть территории контролируется американскими войсками. Однако ракетные атаки со стороны Ирака не прекращались и не ослабевали по своей интенсивности.

- Гену забрали на войну! – выпалила Валентина в лицо вернувшемуся из больницы Лене. Вот, ты в больнице, в тепле, операции будешь делать. А мой сын – в окопах, под пулями.

- Надо бы и вам – в партизаны… - бросил Леня по дороге в свою комнату.

В Питере Гена окончил «Муху» - Мухинское училище, где не было военной кафедры. После окончания грозил призыв в Советскую Армию, а там дедовщина, Афган и так далее. Несколько раз молодому архитектору удавалось избежать призыва. Долго ли, коротко ли, в районом военкомате на него заимели зуб. Какой-то майор даже прошипел, что забрить Гену – дело его чести.

В очередной раз призывника обнаружили лежащим без сознания у входа в Исаакиевский собор рядом с доской на колесиках. Шишку на темечке он предварительно набил столовой ложкой, о рвотных массах на рубашке тоже позаботился заранее. Врач скорой, оценив тяжесть травмы,  принял решение – везти в институт нейрохирургии. Придя в сознание в машине скорой, Гена потребовал: только в больницу, где работал свояк, Леня.

Зайдя в двенадцатиместную палату – навестить родственника, Леня сначала не узнал Юру. Бледный, с обострившимися чертами лица, он лежал с закрытыми глазами.

- Доктор, здесь парень в очень тяжелом состоянии. Молчит, стонет, от воды и еды отказывается. Ни разу в туалет не поднялся и судно не хочет. – Сказал желтушный старикан в коричневом больничном халате.

- Ты, Геннадий, - спросил Леня официальным тоном.

- Тот чуть приподнял ресницы и едва заметно кивнул.

- Будешь переигрывать, переведут в нейрохирургию и прооперируют, сделают дырку в голове. – шепнул Леня и пощупал пульс.

Очередная повестка пришла с опозданием. Гена уехал в Израиль. Будучи архитектором, он попал в инженерные войска. Отслужил четыре месяца, прошел курс молодого бойца и даже получил сержантские лычки.

Теперь же его забрали на войну. Уехал, но уже вечером явился на побывку домой. Об этом Леня узнал от бледной от ужаса тещи.

- Здесь пушка и пулемет, прошептала она, кивая в сторону Гениной комнаты. Я здесь умираю от страха, а он укатил куда-то. Просил за этой бандурой присмотреть.

Леня открыл дверь. Из комнаты пахнуло оружейным маслом. На ковре отдыхал крупнокалиберный пулемет. Рядом несколько рожков с патронами.

Не трогайте. – сказал Леня, прикрывая дверь. – и Ковер пылесосить не надо.

Когда металлическое чудовище исчезло из дома, Валентина бросилась пылесосить ковер. Она любила пылесосить. Мыть посуду или вытирать пыль – пустая затея - появятся снова. Совсем другое дело пылесос. Громкий шум этого прибора напоминает вредному зятю о ее стараниях.

Когда из-под кровати выкатились несколько патронов, у Валентины похолодело внутри.

Она решила ни с кем не делиться страшной тайной, обезвредить боеприпасы самой.

Наташа не могла понять, отчего мама стала молчаливой и напряженной. Почему не расставалась со старой сумочкой и не хотела выходить из дома.

Ежедневно Валентина строила планы элиминации патронов. Закапать на газонах перед домом – рискованно, соседи увидят. Просто выбросить в мусор – опасно: разогреются на солнце и взорвутся. Надо было что-то решать, ибо выносить их в сумочке из дома нельзя. Могут обнаружить металоопределителем при входе в торговый центр. И тогда, попробуй открутись. Террористка, заговорщица, не дай Б-г. Ясно было одно: патроны надо увезти подальше от города.

- Наташа, у меня разболелись суставы. – начала Валентина, выключив пылесос.

- У меня тоже болят иногда. – парировала дочь.

- Надо лечиться…

- У меня есть мазь вьетнамская, правда, воняет страшно.

- Леня заругается. Он у тебя чувствительный к запахам.

- Потерпит.

- Наташа, давайте поедем на Мертвое море на один день. Туда и обратно. Женя тут без нас не соскучается, правда, Жень?

- Болтаешь много, болтаешь, болтаешь. – затараторил Женя, потирая парализованную руку.

Поехали в выходной. Были рады отлучиться из Тель-Авива с его военными буднями. Остановились на бесплатном пляже. Накупались. Позагорали. Перекусили под открытым небом и отправились домой.

Во время подъема по серпантинной трассе Валентина подозрительно молчала. Вдруг потребовала остановиться. Ей приспичило до ветру, да так, что терпеть никак невозможно.

- Мама, что ты там делала? – проницательная дочь встревожилась, увидев песок на руках вернувшейся из-за скалы Валентины.

- Что, что? Сама знаешь, что!

Леня не встревал. Он никогда не мешал жене наезжать на свою маман.

- Мы никуда не поедем, пока не скажешь?! Леня, останови! – командный тон дочери возымел действие.

- Ну, патроны я закапала в пустыне и все.

- Какие патроны еще?!

- Генка рассыпал в комнате, и забирать не думает. Все завтра, да потом. Вот я и…

- Мама, эти твои патроны…

- Не мои!

- Эти твои патроны подберут арабы, зарядят в винтовки и будут стрелять в нас, понимаешь.

- Валентина никогда внешне не проявляла эмоций, за исключением той ночи, когда в ее комнату влетел голый зять в противогазе. Но и тогда ее реакция свелась к застывшей мимике с широко открытым ртом. Теперь же она, пожевав губами, тихо сказала. Надо вернуться, откопать.

Вернулись, но не нашли. Начало темнеть. Поехали домой.

Всю дорогу Валентине представлялось, как бедуины с закрытыми лицами спешат к ее тайнику, откапывают патроны, дуют на них, радуются, обнажая белоснежные зубы, заряжают в длинные ружья и спешат на верблюдах, чтобы прицелиться и выстрелить ей в самое сердце. Но пустыня кончилась, а выстрела все не было.

Утром Валентина проснулась в холодном поту. Она вспомнила репортаж по телевизору о вертолетах, висящих в небе для постоянного наблюдения. То, что один из вертолетов заснял ее за передачей боеприпасов врагу, не вызывало сомнения. Оставалось только ждать, когда постучат в дверь…

- Наташа, я хочу домой, в Ленинград. – начала Валентина плаксивым голосом. – Мне здесь не по климату…

- Мама, не болтай глупости! – ты нужна здесь.

- Я хочу домой. Суворовский проспект, Невский, Гостиный двор, Таврический сад. А что здесь? Пустыня, да арабы на верблюдах. Еще ракеты сверху на голову.

- Тебе на голову еще ничего не падало.

- Пока не падало. Все. Завтра билет мне закажи.

- А папа?

- С папой.

- Дура, баба, дура, баба, дурра, настоящая, - Женя выскочил из комнаты, забыв спрятать средство поглощения солнечной энергии.

Ладно. Пусть сначала докажут. – подумала Валентина, - А захотят, пусть из страны высылают. Будь, что будет.

Война закончилась. Противогазы отправили в кладовку. Саддама не поймали. Американцы остались в Ираке. Израильтяне скоро забыли о ракетах и сиренах.

Валентина настояла на возвращении в Ленинград. Потащила с собой Женю. Тот не возражал, хотя плакал, когда его в кресле-каталке везли к самолету.

Та же квартирка на Пятой Советской, тот же дворик с покосившейся каруселью, те же гопники, распивающие на скамейке. Будто и не было тревожных, наполненных солнцем и эмоциями дней в Израиле.

В любую погоду Женя отправлялся на прогулку. Сидел на скамейке у детской площадки, напялив черную камилавку, какую носят ультра религиозные евреи, и агитировал прохожих - в Израиль. Некоторые подсаживались к нему – услышать подробности, но ничего, кроме «слипается-разлипается» не получали.

Ленинградское солнце не такое щедрое как в Израиле. Но Женя продолжал верить в его целительные свойства. Стоя у окна своей комнаты на втором этаже, исцелялся проверенным способом.

Однажды на детской площадке Валентина столкнулась с Галиной Петровной, участковым терапевтом.

- Надо бы зайти – посмотреть вашего мужа, - сказала доктор.

- Нечего заходить. – ответила Валентина грустно, - вот он в окне. – и указала на Женю, принимающего солнечную ванну своим оригинальным методом.

Долгими вечерами сидели они на кухне, вспоминая целую жизнь, прожитую за три года в странной беспокойной стране.

- Молодые все не едут – навестить. Заняты с утра до ночи. – Валя допила остывший чай.

- Болтаешь много, болтаешь. – Женя не то хихикнул, не то всхлипнул.

- Все равно, дома лучше. По Невскому пробегусь. По лавкам потолкаюсь. Где-какая скидка или еще что… Ноги мокрые, а все равно, интересно.

- Дура, баба, дура, болтушка настоящая. – ответил Женя.

В то утро Женя, как обычно, сидел в своей камилавке на скамейке и щурился на выглянувшее солнышко. Увидя женщину, охотницу за пустыми бутылками, уже открыл рот заговорить. Но та, проходя, бросила:

- Езжай в свой Израиль, жидовская морда! Расселся здесь.

Женя кивнул, закрыл глаза и тихо заплакал.